Carmen Charonis

Вот

Пылают ОГНИ запечатанных Урн…

ЧЕЛН скользит подземными Водами…

Звучат СЛОВА призыва к Богам…

Открываются ПЕЧАТИ Земли…

Безумствует

СВЯЩЕННЫЙ ТАНЕЦ,

но

гибнут

Распятые Идолы.

Возрождается

ТРИСМЕГИСТ!

Под Небом Города Януса

Сатурналии IV. a. d. V.

(Dagli Atti Del Corpo dei Pari)

Некоторые люди убеждены, что меня не следует воспринимать всерьёз по причине отсутствия у меня сколько-нибудь солидных томов. Вон, у Фомина есть “Священная Артания”, у всякого порядочного делателя философии в России есть не менее толстая книга, а иногда и несколько, с умными заглавиями и мелким шрифтом. У меня же - пару статей и “брошюрка”, как заметил один доброжелатель, пожелавший остаться неизвестным, изданная в серии ВГ. Ну и записи в ЖЖ, которые не претендуют ни на что, кроме записей в ЖЖ. Причина у этого есть, и даже не одна. Поскольку это не ЖЖ, и здесь появляются люди более-менее близкие, раскрою эти причины.

У меня отсутствует бумагомарательский зуд как таковой, и стучать по клавиатуре ради того, чтобы удовлетворить своё самолюбие, мне лень. То есть если я сажусь что-то писать, я нахожу для этого уважительный предлог, который, как правило, приходит извне. Вопрос приятеля, который требует развёрнутого ответа, просьба друга или читателя высказать своё мнение по интересующему его вопросу, заказ издателя - вот двигатели моего пластмассового пера. Почему коротко и мало? Тут более сложная причина. Есть вещи, которые стоят большой книги, которые мне интересны, но я ещё недостаточно знаю об этом, чтобы сесть за работу. “Недостаточно знаю” означает “неполностью прожил” то, о чём хочу писать. Если Бог даст, когда-нибудь напишу. С другой стороны, есть вещи, которые я вполне могу подробно осветить, и которые не настолько важны, чтобы ждать полжизни - поверхностные вещи (что, однако, не означает “простые” или “банальные”). Поверхностные по отношению к морю бытия. Вопросы философии, например. Но здесь возникает один момент, который мешал мне писать рефераты ещё в институте: подходя добросовестно к этой поверхности, я обязательно проваливаюсь вглубь, и, в итоге, забравшись в чащу водорослей, я уже понимаю, что пишу о метафизике, начав писать курсовой реферат о кварках. Тогда нужно выбираться из этого опасного болота (которое пахло двойкой в своё время), и возвращаться на заданную поверхность. Пиша формальный текст - курсовую там, или газетную статью, - исключённых из текста кусков не жалко. Но всякая возможность писать ad libitum заводит меня в дебри, из которых я не смогу выбраться даже в пределах трёх-четырёх сотен страниц. И я в ужасе просто закрываю окно компьютера. Можете считать это признанием.

Василина как-то предложила мне высказать своё отношение к схоластике. Я отнёсся к просьбе вполне уважительно, и начал обдумывать пост для этого блога (Господи, сообщение для этой страницы, коненчо, - неужели я разучился говорить по-русски?). В принципе, особенно тут думать нечего, это явление имело место - и закончилось, несмотря на некоторые потуги его “возрождения” - достаточно давно в пределах исторической эпохи, чтобы посмотреть на него как на экспонат кунсткамеры. Однако, обдумыая небольшое сообщение… В общем, вы догадались. Но на сей раз, поскольку обещание было дано, я всё же доведу дело до конца. К сожалению, это будет не сообщение, а статья, и не только о схоластике. Хотя, думаю, хотя бы частично помещу здесь.

Нас, больных иллюзией пространства, живущих во сне мгновенных перемещений, даже вид из иллюминатора самолёта утомляет своей старомодной поступательностью и рыбьей располастанностью во времени. Вся перелесть путешествий для нас давно уже состоит в их плохо замаскированной дискурсивности, в их мгновенности и несвязанности; мы хотим нырять в одном месте, и тут же выныривать в другом, слепо следуя за несвязными воспоминаниями и аллюзиями. Современному человеку странно желание молодых людей былых времён зарисовывать белые пятна, тратить жизнь на одну далёкую и опасную поездку. Наша жизнь давно уже напоминает не путь, а брызги разбивающейся о камни волны… Мы хотим быть везде, но при этом на каждое место у нас остаётся лишь доля секунды.

В конце-концов, достаточно открыть спутниковую карту Гугл и увеличить разрешение. Вот Дамэртон Роуд, старые корпуса Университета Глазго, здание библиотеки, где я провёл столько замечательных часов на двенадцатом этаже, листая жёлтые рукописные страницы с выцветшими акварельными драконами, королями и принцессами из коллекции Фергюсона… Авеню де ля Мер, поворот дороги у Вильнёв-Лубе, бухта, заполненная остроносыми туфельками яхт, лазурная вода, давшая имя этому берегу; зонтики открытого кафе, где так хорошо сиделось вечерами… Угол бульвара Мезоннёв и Рю Кресан, маленькие бары и ресторанчики, укрывавшие нас холодной монреальской зимой с моей супругой, которая тогда была ещё чужой женой… Всё умещается на одном экране; переезд занимает столько секунд, сколько нужно, чтобы набрать на клавиатуре название улиц и стран. Но вот неожиданность: всё же существуют места, которые спутник видит в желтовато-изумрудной дымке, характерной более для человеческих воспоминаний, чем для объектива цифровой камеры; места, которые разные карты показывают по-разному, но при этом все они содержат дороги, непритязательно именуемые “Unnamed road”. Конечно же, у этих «безымянных» тропинок есть имена – но только спутнику они не известны. Такие места можно найти, как это ни странно, всего в трёх часах пути на север от небоскрёбов делового центра Торонто. Десять миль к югу от бывшего индейского поселения Магнетауан, на Unnamed road, который на самом деле называется… Но пускай он для вас так и останется неизвестным, и, если вы захотите узнать его, вам придётся проделать реальный путь за пределами компьютерных перемещений. Могу сказать только, что дорога эта выходит к озеру Old Man’s Lake (этого названия тоже нет на электронных картах) , которое вот так выглядело в прошлое воскресенье на рассвете:

Вид на дом, в котором мы останавливались, с рыбацкой лодки:

Сумерки:

Недалеко от Перри-Саунд дорогу переходил чёрный медведь. Сфотографировать не успели, конечно – были заняты разеванием рта.

Я понимаю, что для некоторых (или для многих) людей «сумерки» означают умирание. Каждый составляет свой собственный словарь знаков, но чаще всего пользуется тем, что всучит соцум (школа, вуз, кафедра, “литература”). Я понимаю и сочувствую, однако «сумерки» как символ суть нечто совершенно иное. Смерть – это дверь, переход, выход в новое рождение, в конечном итоге. Сумерки – погружение во тьму. «Сумерки богов» в герметическом смысле означают то, что один итальянский алхимик назвал «изгнанием». Боги есть, они не умерли, но они пребывают на далёком острове, над которым всегда низкая облачность. Поэтому «вызов» богов сегодня оборачивается проявлением их тёмной стороны. В определённым смысле взрывы в Хиросиме и Нагасаки – это взмах руки сонного и злого Марса (в следующий раз от этой планеты может остаться облако пыли, кстати). Чернобыль – храп Вулкана, которому приснился кошмар, и так далее. «Сумерки человека» символизируют не его «гибель» или «стирание образа в кульутре», а его погружение во тьму. Лярвальный человек – нечто гораздо менее привлекательное, чем упомянутый в дискуссии «гальванизированный труп». В мире даймонов нет механизмов. Человек не гибнет, к сожалению, а опускается в нижний мир. Вряд ли стоит сомневаться, что он научится выживать на дне Гадеса, заняв своё место среди чудовищ, и сцены на картинах Босха станут реальностью – с той разницей, что с лиц человеческих персонажей его картин сотрётся гримаса страдания…

Давно закончились сумерки богов. Наступают сумерки человека.

Всякое духовное учение, - будь оно представлено внутренней (эзотерической) школой, или внешней религией, или произвольной моральной системой, опирающейся на иллюзию (такую, как «гуманизм», «прогресс», «всеобщее благо» и пр.), - полагает конечную цель, к которой должен стремиться последователь, поскольку без цели нет становления, нет пути, нет жизни в человеческом понимании этого слова (каковое, как минимум, шире, чем «функция атомов углерода», и, как максимум, выходит за пределы рефлексов общественных животных, включая размножение). Большинство религий в качестве такой цели предлагают «спасение». Это понятие имплицитно отрицает исключительность биос как манифестации человеческого бытия, и постулирует неизбежность его продолжения в мире более тонкой материи; продолжение это, однако, детерминировано событиями этого мира, и чаще всего преподносится в виде двух альтернатив – счастья единения с Богом и праведниками, или вечных мучений в нижнем мире, «преисподней», пламени Геенны. Иными словами, «спасение» буквально означает избавление от мучений, поскольку даже если вас не привлекает перспектива провести вечность в компании не склонных к бесшабашному веселью людей, вы, скорее всего, не согласитесь стать вечным объектом садистских упражнений орков на дне Гадеса, или вечно гореть на иерусалимской свалке. С другой стороны, не-трансцендентные материалистические религии, - такие, как коммунизм, гуманизм, вера в «космический разум», «архитектора вселенной»; наконец, как апогей материализма, выраженный в девальвированных сакральных терминах, Нью-Эйдж, - указывают нам не столько на цель, которая в таких случаях представляет собой убогую спекуляцию, сколько на то, как «ужасно» или «мучительно» жить в мире, где пропагандируемые учением иллюзии не считаются идеалом. Таким образом, важнейшим побуждающим мотивом (не всегда осознанным) для внешних последователей авраамических, материалистических и некоторых других учений, является страх. Ужасы адских мук, так же, как и бесконечные репортажи о бездомных, голодных и униженных в станах капитала, составляют значительную – и наиболее действенную – часть христианской и коммунистической культуры соответственно. Страх перед неизведанным, каковому для подавляющего большинства людей эквивалентна тьма за порогом смерти, заменяется страхом перед страданием. Таковы особенности пути к спасению.

Внутренние учения – и восточные, и западные, - менее оккультны в этом вопросе. Они либо эксплицитно, либо с минимальной маскировкой дают понять, что у вас есть шанс при определённых усилиях освободиться от пут необходимости как таковой, и стать «дживан-мукта», то есть свободным в этом воплощении, или же, как минимум увеличить вероятность освобождения за пределами смерти тела. Таким образом, в качестве конечной цели эти учения полагают свободу, притом, как цель более высокую, чем «спасение». Для обоснования такой иерархии вполне достаточно привести один аргумент: достигший спасения избегает мучений, и обретается в сфере божественного; достигший свободы отождествляется с нуменом. Из чего логически следует, что свобода есть атрибут божества, а степени её отсутствия – атрибуты творения. Табличка «Плоды с деревьев не рвать!» в общественном парке роднит его с Эдемом. И всё же, свобода как цель доступна человеку в силу его природы, - в то время, как для ангелов это непростительная роскошь. При этом, все эзотерические учения неразрывано связывают путь освобождения со смертельной опасностью для идущего (драматизация этой опасности является неотъемлемой частью ритуала инициации), и преодоление страха во всех его коннотациях, - страха перед страданием, физической смертью, наказанием свыше, и абсолютным одиночеством, - является порогом, отделяющим дверь свободы от коридора спасения.

Слово «свобода» мы слышим с детства. Когда-то одноимённая радиостанция за высоким забором представляла её как победу того, что радиостанции на родной территории называли «угнетением», «реакцией» и «преступлением против человечности». Общее в этих двух интерпретациях, тем не менее, было; оно заключалось в том, что свободными себя не ощущали слушатели ни по ту, ни по эту сторону решётки. Затем забор исчез, и «свободы» с обеих сторон несколько раз перетасовались… Да, конечно, здесь речь идёт о политической свободе, но политическая свобода для идивидуума на определённом этапе его развития совпадает с единственно возможной, то есть абсолютной свободой. Затем приходит понимание, - или же иная степень непонимания, - того, что свобода перемещений, слов, манеры одеваться, способности покупать, возможности владеть, игнорировать, влиять и навязывать, не является ни абсолютной свободой, ни относительной, ни свободой вообще. Возникает мысль, что те, кто ограничивает свободу, - полицейские, министры, президенты, - как и те, кто им платит, в конечном итоге не способны её ограничить, поскольку они её не знают. Диоген, который заявил Александру, что тот – «слуга моих слуг», высказал буквальную истину. Человек, который не знает свободы, не умеет распознать её отсутствия. Он искренне готов быть порабощённым любой приглянувшейся ему идеей, «созвучной мыслью», философской теорией, банальным лозунгом, собственным величием; он – раб до того, как нашёлся хозяин.

Исайя Берлин (чудное имя, если вдуматься), оксфордский светила, а также философ, поделивший свободу на «от» и «для» (и почему в оксфордских классах нет мехицы?), ничем не отличается от всякого иного раввина в своей боязни свободы безо всяких «от», «для», или других испанских сапожек: то есть просто босоногой свободы. «Свобода от» – это возможность гулять не в камере, а в кругу таких же свободных на просторном тюремном дворе. «Свобода для» - это свобода трудиться на советском (или любом другом передовом) предприятии после того, как тебя освободили из немецкого концлагеря. Даже если ты не еврей, и концлагерем для тебя была немецкая философия.

За пределами этого научного цирка, однако, всё же остаются вопросы. Может ли быть свободным я и одновременно другое «я»? Отвечать – в принципе противоречить логике. Всё, что не «я» - иное (на этом, кстати, построена метафизика Эволы; прочное здание, надо заметить), а значит, составляет границу моей свободы. Средний род здесь знаменателен. Абсолютно свободным – что бы вы ни понимали под свободой, даже состояние после второго Пришествия, - может быть только один индивидуум. Абсолютный. Потому что он порождает свободу и несвободу как пространство возможностей, в котором его творение обретает форму. Без этого порождения манифестация невозможна, и невозможны всякие рассуждения о феноменах этого порождения.

Необходимость рассуждать о свободе является признаком наличия цепей. Вы несвободны до тех пор, пока испытываете любую необходимость. Необходимость единения с Богом, например. Необходимость достойно перейти порог смерти. Необходимость понять, как устроен мир, что есть Бог, что есть дьявол, кто будет жить, кто погибнет; кто достоин Царствия Небесного, а кто Геенны (хотя и ваше мнение на сей счёт, и «Царствие», и «Геенна», не более реальны, чем неполученный вами штраф, когда вы превысили скорость в совершенно безлюдном месте). Когда же у вас не останется никакой необходимости ни в чём, что не было бы «я», когда вы перестанете испытывать недостаток, лишённость, заброшенность, инаковость, вы, к сожалению, всё равно не сможете сказать «я свободен», потому что в это мгновение «свободен» утратит функцию предиката; «я и «свобода» станут одним Я, “йод”, истоком. А всё остальное - чем бы и кем бы оно ни было – станет небытием, каковым и служит от века. В том числе, и этот текст.