Carmen Charonis

…τίνα δ´ ά Κύπρις ούκ έφίλσεν
ούκ οίδεν κύνα γ´ άνθεα ποία ρόδα

Σαπφώ

«Поэт – как ребёнок, его легко обидеть», - говорят об авторах стихотворений многие ценители; «поэтов надо беречь, это ранимые души», - утверждают сторонники мягкой критики, или противники критики вообще. Вряд ли найдётся человек, который не видел на улице молодого – или не очень – поэта, продающего свой тоненький сборник, изданный на с трудом собранные гроши. Он смущённо улыбается, скованный неловкостью, как водолазным костюмом, и еле слышно называет цену; в кураже отчаяния, декламирует свои шедевры на всю площадь, повышая голос при виде недоумённых или насмешливых взглядов; стоит незаметный, чуть сгорбленный, как старушка, продающая семечки, видом и словом демонстрируя свою незначительность, которая подчёркивает незначительность спрашиваемой суммы. Быть может, он гений, не понятый временем и обществом (а сколько таких было), или молодое дарование, готовое завянуть под холодным дождём невнимания, бесчувственности и глухоты окружающих; может, это бунтарь, раненое сердце, которое исторгнет из себя несколько терпких, смешанных с брызгами крови нот, подобных лебединой песне, и погибнет, утонет в алкоголе или морфии, замрёт на стальном лезвии бандитского (или хирургического) ножа, а мы будем слишком далеки, глухи, слепы и погружены в обыденность, чтобы расслышать эти несколько нот, которые уже никто никогда не повторит. Но ведь есть ещё одна возможность, мысль о которой мы прячем, старательно делая вид, что её не существует: когда отчаяние от бесплодных попыток быть услышанным, стать голосом если не поколения, то хотя бы значительной группы современников, достичь взаимопонимания с ближним, занять сколько-нибудь достойное место в мире, станет невыносимым, тогда бритва, или коробка снотворного, или открытый балкон могут решить судьбу поэта, препочитающего уход из жизни бессмысленому существованию среди безучастных прохожих. Ведь читатели, слушатели, - те, к кому обращена его поэзия, произведения мастера слова, - необходимы ему, как воздух, как вода для пловца, как скалы для эха, без которых оно умирает…

Стало быть, поэт, которого не слышат, не печатают, не читают, которого не признают поэтом, мёртв? О да, несомненно (и заслуженно), - если те, кто относит себя к этой категории, и те, кто им сочувствует, разделяют вышеприведенную точку зрения.

Слова дряхлеют, как люди. Они выхолащиваются, истираются, блекнут. Греческое слово ποιηρός (в котором ясно слышен эрос), или латинское poeta, некогда означавшее «творец», теперь стало вывеской для многочисленной артели людей, обладающих (или думающих, что обладают) способностью составлять слова столбиком в целях самовыражения. И принимающих оценку этого самовыражения со стороны «публики» (то есть лишённых поэтического чувства и единых критериев вкуса фантомов) за награду, наказание, и единственный  смысл своих риторических упражнений. «Поэт в России больше чем поэт», - слышал я неоднократно. Больше, чем житель Олимпа? Больше, чем всадник Пегаса, укротитель крови горгоны? Амон-Ра, иными словами? Мне кажется, это немного нескромно. Однако если под этим подразумевается не идентичность Первопринципу, а «способность вести за собой», «быть голосом поколения», «отражать дух эпохи» и т.п., то это гораздо меньше, чем поэт, – создатель мира, демиург и властитель. И тот факт, что этот мир находится внутри индивидуальной души, и не виден внешнему праздному глазу, не меняет абсолютно ничего.

Поэт – этого город, обнесённый стеной. Вы бы согласились стать бесстрашным  критиком Ричарда Львиное Сердце, оппонентом лучшего в Британии и землях Лангедой трувера? Вы бы согласились язвительной пародией бросить вызов первому и лучшему трубадуру, Гийому Аквитанскому, рука которого изрубила больше сарацинов, чем написала строк? В конце-концов, вы, не будучи поэтом, а будучи стихоплётом из вышеупомянутых, рискнули бы читать свои вирши в присутствии Рембо, которой за плохой стих мог просто избить вас тростью, не вспомнив о ребёнке, с которым вас некоторые так гуманно сравнивают?  Поэт – это город, в котором царствует красота, и где всякий ремесленник является мастером, в том числе и мастером слова, если понадобится. Слова, сырой и грубый, противный скальпелю материал, использовался поэтами от начала времён; однако же, это -  ремесло, не обязательное для поэта дело. Настоящий мастер, когда он случается, вырубает словами для нас тоннель в мир автора. Стихи - это не «описание» мира, и не «отображение» его, а тоннель; столик, пирожок и отмычка к маленькой двери, и надпись на пирожке. Благодаря таланту и трудолюбию Данте вы можете проникнуть в его мир, в его город, где есть башни, дворцы и подземелья, где живут прекрасные дамы и безжалостные убийцы, предатели и герои, святые и продажные епископы. В нём живёт демон Аликино и летают ангелы, а также внутри него находится город Дит (который многих из нас, уважаемые любители судить о божественном, ожидает).

Безусловно, написание стихов состоит в операциях со словами, и не тождественно поэзии, т.е. операциям с нашим Меркурием при участии Эроса. Поэт не обязан «давать узнать о себе миру»; это его право и, если хотите, блажь. От того, что уважаемая публика не поняла, не оценила, раскритиковала произведение поэта, он не перестанет быть поэтом, и в ответ лишь усмехнётся и пойдёт дальше своей дорогой. Если же он составитель стихов, бухгалтер слова, подмастерье, «народный умелец» или  придворный сочинитель (при дворе короля, его врагов, или чьей-то политической идеи), он может очень сильно страдать по такому поводу, переживать, злоупотреблять алкоголем и развивать (о ужас!) низкую самооценку. Критиковать его надо осторожно, дабы не испытать на себе праведный гнев представителей гуманистической окололитературы. Сам же поэт всегда сочувствует публике. Он жалеет её, убогую, которая даже с ключом и фонариком не всегда способна найти выход из «нормального» мира в поэтический, и которая эту неспособность объясняет недостатками составленной им карты. Для строительства своей земли поэт использует весь материал, который ему доступен, не только сор и садовые розы. Он строит мир из своих неудач, утрат, бедности, самодовольства и ограниченности читателей, зависти и насмешек, головной боли на похмелье; даже собственных плохих стихов, если таковые когда-либо рождались. В дело идут также болезни, и – обязательно – смерть. Смерть поэта – неотъемлемая часть его мира, она должна заполнить последнюю пустующую нишу дворцовых покоев…

Между подмастерьем и графоманом дистанция неизмеримо меньше, чем между подмастерьем и поэтом, хотя это очень трудно увидеть в словах, которые первый составляет с видимым умением. Поэзия всегда и во все времена была и будет за словами, и, если у вас есть хоть немного поэтического чувства, которое дороже всех побрякушек этого воплощения, никогда не слушайте тех, кто говорит вам, что поэзия заключена в языке, лексике, речи или звуке; поэзия - причина их возникновения, но не наоборот.

Люди, желающие добиться успеха на поприще составления слов, повесить на себя социально различимую табличку «поэт», получить признание, внимание представителей противоположного (или того же) пола, желающие выиграть – тираж, конкурс, издательскую интригу, - или заработать (авторитет, славу, деньги, внимание власти или восторг потомков), и делающие это всерьёз, не в качестве эпатажа или самоиронии, могут быть в лучшем случае бывшими поэтами, потерявшими свой остров и забывшими координаты. И только по одной причине: всё вышеперечисленное -  бумажный кораблик для капитана фрегата, что своей начищенной бронзой отражает тысячу солнц; трёхмачтового великана с деревянным рангоутом и парусами цвета лепестков белой азалии, если сквозь них смотреть на закат в огромной раме иллюминатора капитанской каюты, выстланной персидскими коврами, сидя за столом в просторной шёлковой рубахе, и положив подбородок на руки… Звучит команда экипажу «по местам стоять!», и поэт знает, что со следующей командой пирс вместе с людьми на берегу, – читателями, критиками, поклонниками, - а также маяком, портовым рестораном и городом, проступающим из дымки, чуть дрогнет, и понемногу, а затем всё быстрее, станет удаляться, мельчать, расплываться, пока не исчезнет совсем.

3. Иллюзия причастности.

Ты в одиночестве перед самим собой.
Р. Шваллер де Любич, «Зов огня».

«Космополит» - так подписывались многие алхимики, включая Александра Сетона, Михаэля Сендивогия и Ириния Филалета. Собственно, это один алхимик – адепт, для которого больше не существует имён. У этого автора нет родины, нет  отечества, нет родителей, и нет необходимости во всём перечисленном. Всякий достигший в этом мире становится самим собой, а когда больше нет никого другого, исчезает нужда в именах.

Освобождение - прежде всего, освобождение от множества. Множество – болезнь  (а если вспомнить о пожелании сатаны сеять нас как пшеницу, наше воплощение в определённом смысле болезнь Бога), от которой следует излечиться. При этом  современное человечество, которое множественность не только не считает недостатком, но использует в качестве мерила ценностей, напоминает палату, где только температуру сорок два признают за нормальную, и до этой степени излечения стараются довести всех тяжёлых пациентов со столь опасными тридцать шесть и шесть.

В целом, объединяет за пределами андрогинной пары в этом мире исключительно нужда.  При этом условно можно различить два типа объединений: те, которые люди создают с целью получить нечто, чего им не хватает – материальное благополучие, власть, гарантию спасения в ином мире, - и те, которые люди создают, чтобы удовлетворять нужды других (обеспечивать им здоровье, социальные права, знания и проч.). И если истинные цели объединения в силу каких-либо причин искажаются или тайно переворачиваются хотя бы одним его членом, такое объединение либо вскоре распадается, либо становится подобно  инфекционному больному, который страдает сам, и заражает всех вокруг.

Когда участники групп, созданных, чтобы давать, начинают искать в своей деятельности что-то для себя – хотя бы даже посмертную славу, или признание исключительности своего таланта, - они нарушают принцип построения своего сообщества. Когда люди, объединившиеся, чтобы нечто взять (власть, материальные ресурсы, магическую силу), начинают делать нечто, выходящее за пределы их первоначального плана («заботиться о народе», меценатствовать, просвещать), они становятся на скользкую дорожку обоюдоострой лжи.

Исходя из вышесказанного, может сложиться впечатление, что неудачи объединений акцидентальны, и в принципе возможность создания подобного  здорового организма не исключена. Это ложное впечатление. Для того, чтобы те, кто дают, могли существовать, необходимо наличие готовности, желания и умения  взять со стороны окружающих. Для того, чтобы можно было безболезненно брать, необходимо, чтобы нашлись те, кто готов дать в подлинном смысле слова. Однако мы уже давно разучились брать и давать, и вместо этого научились отбирать и навязывать. Придите к какому-нибудь юному магу и расскажите ему секрет Камня Философов; он покрутит пальцем у виска и выставит вас из дома, предварительно посоветовав читать Кроули и Гарри Поттера. Однако, если вы попадётесь ему на лунной дорожке в неурочный час, когда он подрастёт, он скрутит вас и будет пытать калёным железом, чтобы получить то, что вы хотели ему подарить, и, выбив из вас вместо этого несколько словесных медяков, станет беречь их пуще глаза своего, как подлинное тайное знание, чья ценность гарантирована вашей кровью. В мире же современной политики выбор не богаче, чем в сельмаге моего советского детства: или «либералы», всегда готовые освободить нас от тяжкого груза материальных ценностей, или харизматические вожди, что дарят нам «благополучие» вместе с вертикалью власти, похожей на резиновую дубинку. Или воровство, или унижение; или разбой, или «мне от вас ничего не надо». Монотеистическая принципиальность.

Однако, всё это не имеет прямого отношения к теме, с которой начался разговор. Итак, объединяться, чтобы стать свободным, то есть трансцендировать всякую нужду этого мира, – всё равно, что связывать ноги в целях более быстрого бега. Зачем же люди, стремящиеся к свободе, вступают во всякого рода объединения? Загадка эта решается просто: в награду они получают чувство причастности – к партии, трудовому коллективу, церкви, эзотерическому кругу. Глубинное и неистребимое желание сказать мы, иметь эту возможность распылить своё невежество, свою неуверенность, свои недостатки и страх смерти на множество нас, превратить зеркало единого сознания в тысячи осколков, не имеющих ни малейшего представления о целом, но бодро и с потешным достоинством отражающих солнце, луну, звёзды, и всю вселенную на фоне паутины за шкафом, - вот главный стержень человеческого общества сегодня, его вращающий момент. Но каждый отдельно взятый человек, избавившись от этой иллюзии, не потеряет ничего, а при старании и содействии богов сможет обрести себя.

3 мая 2009 г.
Торонто.