Carmen Charonis

Взмахивая жезлом, он вызывает из небытия звуки различных музыкальных инструментов; при этом, называя их, он использует сразу три языка – испанский, французский и английский, - и не устаёт повторять, что «нет никакого оркестра», «всё записано на плёнку», и «это всего лишь иллюзия». Когда фокусник вызывает трубу с сурдиной, на сцену выходит живой трубач, который, казалось бы, играет на инструменте, однако в какой-то момент он опускает руки, а звук трубы продолжает звучать; мы понимаем, что и это запись. Затем фокусник вскидывает руки вверх и призывает: «Слушайте!». Раздаётся гром, сверкает молния. Бетти начинает трясти в кресле, однако эта тряска гораздо более интенсивна, чем дрожь испуга; лицо фокусника кривится в мефистофельской усмешке, параллельно на нём отражается физическое усилие. Через несколько секунд возрастающего напряжения сцена заканчивается, наступает разрядка, сопровождаемая странным вздохом на заднем плане, и Бетти замирает неподвижно на своём месте. Этот эпизод имеет вполне ощутимый, хотя и закамуфлированный, сексуальный характер. Недобрый маг в чёрном смокинге, злая пародия на волшебника страны Оз, напоминает двуликой зрительнице о давней и печальной трансформации, память о которой она безуспешно пытается засыпать землёй на заднем дворе сознания. 

Последний номер в клубе Silencio, который подруги видят, прежде, чем покинуть этот театр, начинается с объявления конферансье: «La Llorona de Los Angeles, Ребека дель Рио!» На сцену выходит Ребека дель Рио, - певица, играющая в фильме Линча саму себя, - в коротком обтягивающем платье-коктейль, рыжеватыми волосами и почти цирковым макияжем. Её фигура написана бронзовыми, медными, угольными и кровавыми тонами; она – обнажённая сексуальность, хотя и в одежде. Её раскрашенное лицо в сочетании с силой и искренностью исполнения создают незабываемый образ «плакальщицы Лос-Анджелеса», как представил её конферансье. Она исполняет песню Роя Орбисона «Плач» (Crying) на испанском языке, а-капелла. Содержание песни – прощание, после которого остаётся только плакать, - предвосхищает состояние Дианы после пробуждения в семнадцатом номере, которое мы увидим на экране позднее. А пока песня вскрывает залеченную сном рану: гротескный призрак Риты Хейворт, названный плакальщицей Лос-Анджелеса, и поющий о слезах расставания навсегда, заставляет рыдать   призрачную пару из сновидения Дианы, две белокурые ипостаси сновидца, которым эти звуки и образ Ребеки дарят синюю шкатулку истины и пробуждения, послание из реальности, в которой произошло непоправимое: убийство. Потому что плакальщицей Лос-Анджелеса газеты назвали женщину, которая была оставлена любимым мужем, и утопилась, предварительно утопив двух своих детей.

До того, как песня окончилась, Ребека Дель Рио падает навзничь. Она либо мертва, либо без сознания; её уносят со сцены. Бетти и Рита, обнаружив в сумочке синюю шкатулку, понимают, что спрятанный дома в шкафу ключ должен её открыть, и немедленно отправляются домой. Оказавшись в спальне, где находится ключ, Бетти внезапно исчезает, и здесь нет ничего удивительного, поскольку этот призрак не может пережить осознание истины; то, что скрывается в шкатулке, и «Бетти» несовместимы. Рита открывает шкатулку одна, и видит в ней ничто, темноту небытия, в которую тут же проваливается без остатка, поскольку полностью принадлежит небытию – она никакая не Рита, она Камилла Родес, убитая три недели назад. Вслед за этим следует маленький эпизод, который, вероятно, представляет собой единственную дань автора сюрреализму в точном смысле этого слова: звук падающей на ковёр шкатулки привлекает внимание тёти Рут, пожилой и давно уже не рыжей женщины, которая, заглянув в спальню и ничего там не обнаружив, уходит, так и не осознав, что подслушала кусочек будущего сна своей племянницы; этот сюрреалистический момент содержит дополнительный намёк на то, что просматриваемая нами  кинолента является также лентой Мёбиуса.

Таков конец призрачных персонажей, порождённых спящей Дианой; они ненамного пережили звуки, вызванные из небытия фокусником в клубе Silencio… Но ведь не было ни тромбона, ни трубы, ни сурдины – была запись, магнитная лента. Опустил свой инструмент трубач, но остался извлечённый им звук. Упала замертво – притворно, или нет, мы не знаем, - Ребека дель Рио, но продолжает звучать её голос, её песня-плач. Лора Харринг давно забыла о коротком белом парике, который надела в этом фильме, а Наоми Уоттс уж много лет как не Диана Сельвин, однако их голоса звучат с экрана, их сохранившиеся на киноплёнке отражения страдают, смеются и плачут у нас перед глазами. «Нет никакого оркестра», «всё это иллюзия»; конечно, никто не сомневаемся в этом, - что, однако, не мешает нам жить иллюзией в течение двух часов экранного времени, и потом, когда экран погаснет, вспоминая увиденное, пиша и читая о нём. Я поставил последнюю точку в этом отрывке, убрал руки с клавиатуры, но мой текст продолжает звучать для вас, читателей… Когда-нибудь исчезнем и мы, как два призрачных персонажа в партере театра безмолвия, увидев в последний раз торжественную фигуру в синем парике, возвышающуюся над нами в своей бархатной ложе; но будет кто-то, для кого будут продолжать звучать тромбоны и скрипки Дэвида Линча. И если лежащий в номере семнадцатом труп, который обнаружили Бетти и Рита, представляет собой спящую Диану (ведь ужас от встречи с самим собой сравним только с ужасом от вида полуразложившегося трупа), то не является ли вся история в целом сном, который видит подлинный мертвец, то есть пустившая себе пулю в голову героиня, пока в комнате клубится дым от выстрела? Не является ли вся замкнутая в бесконечную ленту эпопея жизни и сна Дианы её путешествием в Бардо? И не обращены ли слова «No hay banda! No hay orchestra! It’s only an illusion!», независимо от культуры и языка, к нашему «я» в единственном числе?

(конец первой части и перерыв)