Carmen Charonis

Помню, как несколько лет назад я заметил в журнале по поводу некоего категоричного заявления, что ясность – плод многолетних стараний. Чем больше живу, тем больше убеждаюсь в том, что именно так и обстоит дело. Чёрно-белый мир (или чёрно-цветной, или свинцово-золотой) – прерогатива молодости, одна из её многочисленных индульгенций и болеутоляющих; это лишь яркая маска тумана. «Во многой мудрости многая печаль,» - сказал один проповедник; быть может, ему просто следовало научиться радоваться прежде, чем умножать знания? Хотя, вероятно, некоторые культуры выросли из чувства лишённости, и вылепили себе бога из тоски… Но я, собственно, хотел сказать не об этом. Традиция, как её воспринимают молодые (или хорошо сохранившиеся) люди в разных странах мира, имеет всего два образа: это либо грозная монахиня в капюшоне с крючковатыми пальцами и посохом, скорее  напоминающим косу, либо худой бледный француз, живущий в крошечном устланном книжными переплётами кабинете, для которого Священное Писание растянулось на десятки тысяч страниц, отпечатанных в Éditions Traditionnelles и заполненных словами их главного автора (я, конечно, не допускаю, что кто-то может всерьёз думать, будто обвязанные взрывчаткой люди с арабскими надписями на голове имеют отношение к какой-либо иной традиции, кроме человеческой глупости). Ох, как это далеко от истины, друзья! Потому что, скажу вам открыто, Традиция – это карнавал. И тот, кто приходит к  пониманию этого простого факта, оказывается за столом своего последнего обеда в качестве карнавального короля, шутовского властителя судеб, не имеющего власти над собственной; после этой еды в давние дни Сатурналий его ждал вполне реальный эшафот, но в более позднее время – время гуманистической переоценки стоимости платья из плоти и костей – казнь такая же шутовская, каким было его царствование. Глядя на чудесную колоду, расписанную Бонифачио Бембо, мы видим, как автор, подобно ловкому фотографу, поймал тот момент, когда простая   сервировка, naked lunch фальшивого короля, уже приобрела оттенок многозначительности, хотя и остаётся узнаваемой (пусть вас не смущает накрытая колпаком тарелка – ведь король в этот момент ещё король); пройдёт немного времени, и столовые приборы полностью превратятся в инструментарий жонглёра, а их хозяин, «il Bagatto», то есть человек omnium inferior (название этого триумфа происходит от bagatella, то есть «пустяк»), - в Мага современных мечтателей на Таро. Но что более удивительно, его заклятый враг, il Matto, существо, не только ему противоположное, но и антагонистическое всей колоде в целом, променяет свои семь перьев Великой Седьмицы на бубенцы шута, а на свой разящий baton повесит туесок со снедью, которую ему, живому воплощению поста, следовало с проклятиями уничтожить на глазах у всех!.. Так шут стал магом, а святой – шутом. И следует ли нам печалиться из-за этого? Да, быть может; но только не дольше, чем правит безумный шут, потому что это всего лишь часть большего карнавала. А потом, когда власть над судьбой поймает наконечником стрелы Купидон, мы вновь будем смеяться и плакать над проходящими мимо нас фигурами, а точнее, сами проходить мимо них в нескончаемой чреде рождений и смертей внутри тела, и тел внутри мира, пока нас не утомит этот карнавал настолько, что мы заслужим право смотреть иной.