Carmen Charonis

Всякое духовное учение, - будь оно представлено внутренней (эзотерической) школой, или внешней религией, или произвольной моральной системой, опирающейся на иллюзию (такую, как «гуманизм», «прогресс», «всеобщее благо» и пр.), - полагает конечную цель, к которой должен стремиться последователь, поскольку без цели нет становления, нет пути, нет жизни в человеческом понимании этого слова (каковое, как минимум, шире, чем «функция атомов углерода», и, как максимум, выходит за пределы рефлексов общественных животных, включая размножение). Большинство религий в качестве такой цели предлагают «спасение». Это понятие имплицитно отрицает исключительность биос как манифестации человеческого бытия, и постулирует неизбежность его продолжения в мире более тонкой материи; продолжение это, однако, детерминировано событиями этого мира, и чаще всего преподносится в виде двух альтернатив – счастья единения с Богом и праведниками, или вечных мучений в нижнем мире, «преисподней», пламени Геенны. Иными словами, «спасение» буквально означает избавление от мучений, поскольку даже если вас не привлекает перспектива провести вечность в компании не склонных к бесшабашному веселью людей, вы, скорее всего, не согласитесь стать вечным объектом садистских упражнений орков на дне Гадеса, или вечно гореть на иерусалимской свалке. С другой стороны, не-трансцендентные материалистические религии, - такие, как коммунизм, гуманизм, вера в «космический разум», «архитектора вселенной»; наконец, как апогей материализма, выраженный в девальвированных сакральных терминах, Нью-Эйдж, - указывают нам не столько на цель, которая в таких случаях представляет собой убогую спекуляцию, сколько на то, как «ужасно» или «мучительно» жить в мире, где пропагандируемые учением иллюзии не считаются идеалом. Таким образом, важнейшим побуждающим мотивом (не всегда осознанным) для внешних последователей авраамических, материалистических и некоторых других учений, является страх. Ужасы адских мук, так же, как и бесконечные репортажи о бездомных, голодных и униженных в станах капитала, составляют значительную – и наиболее действенную – часть христианской и коммунистической культуры соответственно. Страх перед неизведанным, каковому для подавляющего большинства людей эквивалентна тьма за порогом смерти, заменяется страхом перед страданием. Таковы особенности пути к спасению.

Внутренние учения – и восточные, и западные, - менее оккультны в этом вопросе. Они либо эксплицитно, либо с минимальной маскировкой дают понять, что у вас есть шанс при определённых усилиях освободиться от пут необходимости как таковой, и стать «дживан-мукта», то есть свободным в этом воплощении, или же, как минимум увеличить вероятность освобождения за пределами смерти тела. Таким образом, в качестве конечной цели эти учения полагают свободу, притом, как цель более высокую, чем «спасение». Для обоснования такой иерархии вполне достаточно привести один аргумент: достигший спасения избегает мучений, и обретается в сфере божественного; достигший свободы отождествляется с нуменом. Из чего логически следует, что свобода есть атрибут божества, а степени её отсутствия – атрибуты творения. Табличка «Плоды с деревьев не рвать!» в общественном парке роднит его с Эдемом. И всё же, свобода как цель доступна человеку в силу его природы, - в то время, как для ангелов это непростительная роскошь. При этом, все эзотерические учения неразрывано связывают путь освобождения со смертельной опасностью для идущего (драматизация этой опасности является неотъемлемой частью ритуала инициации), и преодоление страха во всех его коннотациях, - страха перед страданием, физической смертью, наказанием свыше, и абсолютным одиночеством, - является порогом, отделяющим дверь свободы от коридора спасения.

Слово «свобода» мы слышим с детства. Когда-то одноимённая радиостанция за высоким забором представляла её как победу того, что радиостанции на родной территории называли «угнетением», «реакцией» и «преступлением против человечности». Общее в этих двух интерпретациях, тем не менее, было; оно заключалось в том, что свободными себя не ощущали слушатели ни по ту, ни по эту сторону решётки. Затем забор исчез, и «свободы» с обеих сторон несколько раз перетасовались… Да, конечно, здесь речь идёт о политической свободе, но политическая свобода для идивидуума на определённом этапе его развития совпадает с единственно возможной, то есть абсолютной свободой. Затем приходит понимание, - или же иная степень непонимания, - того, что свобода перемещений, слов, манеры одеваться, способности покупать, возможности владеть, игнорировать, влиять и навязывать, не является ни абсолютной свободой, ни относительной, ни свободой вообще. Возникает мысль, что те, кто ограничивает свободу, - полицейские, министры, президенты, - как и те, кто им платит, в конечном итоге не способны её ограничить, поскольку они её не знают. Диоген, который заявил Александру, что тот – «слуга моих слуг», высказал буквальную истину. Человек, который не знает свободы, не умеет распознать её отсутствия. Он искренне готов быть порабощённым любой приглянувшейся ему идеей, «созвучной мыслью», философской теорией, банальным лозунгом, собственным величием; он – раб до того, как нашёлся хозяин.

Исайя Берлин (чудное имя, если вдуматься), оксфордский светила, а также философ, поделивший свободу на «от» и «для» (и почему в оксфордских классах нет мехицы?), ничем не отличается от всякого иного раввина в своей боязни свободы безо всяких «от», «для», или других испанских сапожек: то есть просто босоногой свободы. «Свобода от» – это возможность гулять не в камере, а в кругу таких же свободных на просторном тюремном дворе. «Свобода для» - это свобода трудиться на советском (или любом другом передовом) предприятии после того, как тебя освободили из немецкого концлагеря. Даже если ты не еврей, и концлагерем для тебя была немецкая философия.

За пределами этого научного цирка, однако, всё же остаются вопросы. Может ли быть свободным я и одновременно другое «я»? Отвечать – в принципе противоречить логике. Всё, что не «я» - иное (на этом, кстати, построена метафизика Эволы; прочное здание, надо заметить), а значит, составляет границу моей свободы. Средний род здесь знаменателен. Абсолютно свободным – что бы вы ни понимали под свободой, даже состояние после второго Пришествия, - может быть только один индивидуум. Абсолютный. Потому что он порождает свободу и несвободу как пространство возможностей, в котором его творение обретает форму. Без этого порождения манифестация невозможна, и невозможны всякие рассуждения о феноменах этого порождения.

Необходимость рассуждать о свободе является признаком наличия цепей. Вы несвободны до тех пор, пока испытываете любую необходимость. Необходимость единения с Богом, например. Необходимость достойно перейти порог смерти. Необходимость понять, как устроен мир, что есть Бог, что есть дьявол, кто будет жить, кто погибнет; кто достоин Царствия Небесного, а кто Геенны (хотя и ваше мнение на сей счёт, и «Царствие», и «Геенна», не более реальны, чем неполученный вами штраф, когда вы превысили скорость в совершенно безлюдном месте). Когда же у вас не останется никакой необходимости ни в чём, что не было бы «я», когда вы перестанете испытывать недостаток, лишённость, заброшенность, инаковость, вы, к сожалению, всё равно не сможете сказать «я свободен», потому что в это мгновение «свободен» утратит функцию предиката; «я и «свобода» станут одним Я, “йод”, истоком. А всё остальное - чем бы и кем бы оно ни было – станет небытием, каковым и служит от века. В том числе, и этот текст.